"Чудеса и хреновины! Передай дальше..." (pan_baklazhan) wrote,
"Чудеса и хреновины! Передай дальше..."
pan_baklazhan

Categories:

Елена Шварц, "Город жизни" - с иллюстрациями и комментариями, ч. 5


Рапалльский договор (начало конца)

Принятие конституции оказалось роковым: правительство не могло смириться с созданием легальной основы эфемерного города-государства.

 

В самой Италии летом и осенью 1920 года назревала революция. Забастовки прошли по всей стране. В июне, когда Нитти вынужден был уйти в отставку, многим казалось, что социализм окончательно предрешен.  Рабочее движение нарастало стихийно и победоносно. Пролетарские организации брали экономическую жизнь страны под свой контроль. Повсюду красовались портреты Ленина, звучали коммунистические призывы. Июль ознаменовался военным мятежом в Анконе.

На место Нитти пришел Джолитти, уже не раз занимавший пост премьер-министра и в 1911 году запретивший публикацию некоторых «чрезмерно патриотических» строк Д’Аннунцио. Ждать от него хорошего не приходилось. Д’Аннунцио называл его «старым предателем» или «старой лисой». Джолитти удалось собрать в правительстве носителей разных политических устремлений и несколько утихомирить революционное движение. Фьюме оставался проблемой, которую надо было во что бы то ни стало решить. Оглашение Хартии подтолкнуло правительство к принятию жестких мер. Джолитти последовательнее, чем Нитти, пытался расправиться с Фьюме. Именно он инициировал подписание Рапалльского договора.

Италия и Югославия уже давно вели переговоры о спорных территориях. И вот 12 ноября 1920 года случилось роковое для Карнарского Регентства событие — был подписан Рапалльский договор (не путать со знаменитым советско-германским 1922 года), по которому Далмация, за исключением Дзары и двух островов, оставалась у Югославии. Италия получала Истрию и полосу земли вдоль побережья до Фьюме. Она брала на себя обязательство решить проблему Фьюме, который должен был стать вольным городом в составе Югославии, но без Команданте и без ардити. Казалось бы, цель была достигнута, но Д’Аннунцио не мог согласиться с отказом от Далмации и с потерей надежды на аннексию города.

Он обратился к жителям Фьюме с пламенной инвективой в адрес «предателей» и, в частности, сказал: «Может быть, мы все погибнем под руинами Фьюме, но из-под них поднимется наша душа <...>. Все загорится от наших искр. Граждане Фьюме, итальянцы, любое восстание — это творчество!»

Однако не все разделяли этот энтузиазм. Многие пылкие сторонники отвернулись от него. Над Фьюме витал призрак конца. Патриоты и защитники свободы исчезали, испарялись. Первыми бежали генерал Чеккарини и полковник Сани, год назад примкнувшие к фьюманцам. Начиналась анархия.

Муссолини, к великому разочарованию Д’Аннунцио, выступил в «Пополо д’Италия» с одобрением Рапалльского договора. И даже Маркони советовал принять его условия. Cоавтор Хартии Де Амбрис тоже уговаривал прекратить бесполезное сопротивление, тем более что в городе возникли беспорядки. Но Д’Аннунцио упорствовал: «Мы будем держаться — до последней корки хлеба и до последней капли крови». Защитники целыми отрядами покидали город, вокруг которого все плотнее сжималось кольцо осады.

21 ноября в голодный, пустеющий, павший духом Фьюме прибыл маэстро Артуро Тосканини в сопровождении родственников и оркестрантов. Команданте приветствовал «орфический легион», который дал концерт в пользу бедняков. Встреча двух маэстро была очень теплой. Тосканини горячо поддерживал захват города, он даже в принципе согласился стать министром культуры Регентства. (В это время он разделял левые взгляды и был заодно с Муссолини. Но вскоре он горько разочаруется в фашизме и после прихода чернорубашечников к власти иммигрирует  в Америку.) Состоялся праздничный обед, на котором, несмотря на тревогу о будущем, все веселились.

На следующий день Д’Аннунцио продемонстрировал маэстро мощь своего войска, устроив маневры со стрельбой, после чего повесил ему на грудь золотую медаль. А вечером Тосканини дал концерт на площади для легионеров, в программе были Вивальди, Бах, Дебюсси, Респиги, Вагнер, Верди и Леоне Синигалья, композитор из Пьемонта, тоже находившийся во Фьюме. Музам в этот день была принесена достойная дань — звуки, исполненные гармонии и героизма, уносились далеко в море. Но, слушая их, все понимали, что город обречен.

После заключения Рапалльского договора Джолитти предпринял ряд попыток (впрочем, скорее для очистки совести) договориться с Д’Аннунцио, но потом отдал приказ Кавилье применить силу. Генерал потребовал, чтобы все войска, в соответствии с договором, были выведены из Фьюме и приказал адмиралу Симонетти заставить уйти из фьюманского порта все суда.

Д’Аннунцио ответил прокламациями к триестинцам и всей Истрии. В них были и такие слова: «Скоро прольется кровь, идущие на смерть приветствуют вас!»­

Команданте с последней надеждой обратился за помощью к триестинским фашистам во главе с Франческо Джунтой. Но попытка Джунты поднять восстание была сразу же пресечена.

Хроника финала

Генерал Кавилья объявил всем военным, что их, как предателей, ждет наказание вплоть до смертной казни, если они немедленно не покинут город. После чего военные корабли правительства вошли в порт. Генерал Луиджи Капелло был послан, чтобы предпринять последнюю попытку уговорить Д’Аннунцио. Он, испытывая явную симпатию к Команданте, докладывал, что тот, как всегда, готов служить Италии и не будет устраивать беспорядков. Д’Аннунцио же сделал ошибочный вывод, что правительство не решится на крайние­ меры. Возможностей соглашения не осталось. Адмирал Милло, до сих пор сочувствовавший Д’Аннунцио, увел своих людей, не желая воевать с соотечественниками. Команданте заклеймил его: «Один человек потерян. Другой человек остался».

Поддержка все же была. Фьюме сочувствовали патриоты и националисты по всей стране. На помощь пришли два торпедных катера, экипажи которых  подняли мятеж и прибыли во Фьюме из Полы. Приехали и добровольцы — итальянцы из Дзары.

Кавилья предъявил ультиматум, в нем он потребовал в 24 часа покинуть захваченные острова, заставить уйти все корабли и эвакуировать войска.

Д’Аннунцио отверг его и объявил войну Итальянскому королевству.

Теперь он мог надеяться только на восстание в Италии. Он направил письмо Муссолини (с капитаном Артуро Марпикати, впоследствии ставшим видным лицом в фашистском правительстве), требуя восстать и нападать на квестуры или префектуры. Но Муссолини был сам на волоске от ареста и заявил Марпикати, что Команданте великий поэт, но безумец. Он считал, что надо согласиться с решением Рапалльской конференции и уступить — хотя бы на время — в вопросе о Фьюме. В сущности, он еще раз предал Д’Аннунцио.

Накануне Рождества 45-я дивизия продвинулась вперед и пересекла границу Регентства. Поэт послал самолеты с листовками на позиции, призывая войска не повиноваться ради их «матерей, колыбелей, родины и Бога».

Но они продолжали наступать и захватили передовые посты легионеров. Начались братоубийственные бои с регулярной армией. Появились первые жертвы. Команданте написал прокламации с призывом к восстанию, их разбросали над Триестом и над Венецией. 25 декабря, в Рождество, Кавилья объявил однодневное перемирие. Атака возобновилась уже на следующий день, и крейсер «Андреа Дориа», расстреляв верный Д’Аннунцио корабль «Эсперо», подошел на расстояние 800 метров от берега и сделал несколько выстрелов по правительственному дворцу, явно метя в окно кабинета Команданте. Снаряд попал в стену прямо над карнизом его окна, несколько кусков штукатурки поранили его, но он, не обращая на это внимания, сочинял новое послание к итальянцам. Судьба и в этот раз его хранила. Неглубокий шрам от удара куском штукатурки в левую бровь остался у него на всю жизнь. Всю жизнь он будет поминать это «кровавое Рождество». Кровь пролилась по его вине. Ведь, если бы он принял Рапалльское соглашение, легионеры могли бы спокойно покинуть город.

Ситуация становилась невыносимой, и мэр города Риккардо Джиганте вместе с папским посланником попытались примирить враждующие стороны, но Д’Аннунцио и в этом безнадежном положении настаивал на расторжении Рапалльского договора. Обстрел возобновился, несмотря на то что могли пострадать мирные жители. Команданте выпустил последнее воззвание. Но теперь он понял, что помощи ждать неоткуда и что Италия бестрепетно перенесет уничтожение защитников Фьюме. Городской совет единодушно проголосовал за сдачу города.

На последнем заседании 26 декабря Д’Аннунцио объявил Совету об отставке — своей и правительства. Об этом сразу дали знать командующему наступавшей правительственной дивизией генералу Феррарио. Тот потребовал письменной декларации Д’Аннунцио.

Хотя до этого Команданте торжественно клялся, что умрет, чтобы между Италией и Фьюме навеки был его труп, он повел переговоры об эвакуации, что означало конец всей авантюры.

 Через день Д’Аннунцио направил легионерам многословное «Алала  траурное» и присутствовал на мессе по убитым.

31 декабря военный министр Фьюме Хост-Вентури и генерал Феррарио подписали пакт о сдаче города.

Как всегда, клевета не обошла Д’Аннунцио стороной. Распространился слух, что он, подобно Нерону, желал сжечь свою «столицу» и отдал легионерам такой приказ. Но никаких подтверждений этому нет.

Оставалось только похоронить мертвых. 2 января 1921 года траурная процессия во главе с епископом Фьюме и Команданте отправилась на кладбище, находящееся на горе над городом. Ступенчатый подъем к месту упокоения издавна называли «Путь на Голгофу»*.

* - речь идёт о лестнице в 540 ступеней, ведущей на холм Трсат (высота 139 м), где находятся одноимённая крепость, Церковь Св. Божьей  Матери Трсатской и францисканский монастырь. Особо ревностные католики поднимаются по лестнице на коленях,  молясь и отдыхая на небольших крытых площадках по пути - О.С.

Никогда это название не было таким уместным. В этот день на кладбище появились тридцать три новые могилы, украшенные лавровыми венками. В десяти будут спать до Судного дня солдаты регулярной армии, в остальных — легионеры. Д’Аннунцио произнес короткую речь о том, что если бы пришел Сын Божий и воскресил этих солдат, как некогда Лазаря, то они бы, плача, обняли и простили друг друга. Сказав это, он упал на колени в снег. Легионеры и все присутствующие в слезах последовали его примеру.

4 января 1921 года началась эвакуация легионеров. Команданте напутствовал их, обещая продолжать борьбу уже в Италии.

12 января город покинули и корабли, остались лишь Д’Аннунцио и несколько офицеров. На прощальном ужине Команданте сказал своим сторонникам: «Товарищи, я клянусь вам, что я намеревался умереть. Я подготовил свою душу к этому, и внутри меня эта жертва совершилась. Но после братоубийственного обстрела я понял, что Италия этого не стоит».

Когда его спросили, от чего он больше страдает, от скорби по убитым или из-за вынужденной сдачи, он ответил: «Одинаково».

Приезжавший в первые дни французский журналист Лондр вернулся в павший город и попытался взять у Д’Аннунцио интервью. Два его репортажа как бы обрамляют период существования Регентства Карнарского:

«Пустой трамвай от вокзала. В окнах больше нет знамен. <...> Больше не поют. В траттории мандолины висят на стенах, город без звуков. <...>

Площадь Данте. Пустой дворец. Д’Аннунцио живет на улице Буанаротти, дом 18. Решетка. За ней ардити, это его слуга, с винтовкой. Команданте лежит в постели, у него ларингит. Он отказывается с нами говорить. „Молчание“, — повторяет он.­

И все же Д’Аннунцио рассказал, что стоял у окна, когда офицеры преду­предили его, что крейсер «Андреа Дориа» разворачивается для стрельбы. Он не поверил, что они станут стрелять без предупреждения: „Мы ведь не австрийцы“. Но тут оглушительный удар, снаряд разворотил окно, посыпалась штукатурка, качнулся пол. „До этого момента я хотел умереть… Они хотели меня убить, поэтому я буду жить“.

Верные вынесли его на руках. Он повторял: „Они заплатят за это“.

В пустом дворце валялись бумаги и лозунги — „Фьюме защитит себя или погибнет!“, „Италия или смерть!“, „Кто против нас?“.

Римское правительство предложило ему с почетом удалиться и выбрать: если он отправится по суше, то целый отряд пехоты будет сопровождать его, если же он предпочитает морской путь, торпедоносец под всеми флагами будет ждать его в назначенное время. Но он отклонил все почести и послал человека в Венецию за своей гражданской одеждой. Он наденет свою шляпу-дыню и исчезнет в безлунную ночь в тумане, совсем один.

Со всех сторон света ему шлют приглашения. Махараджа просит отобедать с ним в Индии, но он испытывает ужас перед слонами. Он говорит, что они напоминают ему Нитти. Его приглашает Либерия, но там нет аэропорта. Мексиканская оппозиция, Гавана, но он не курит*.

* - есть другая информация.  АЛЕКСАНДР ПЛОТНИКОВ, в своей статье  "Плутовской роман Габриеле д'Аннунцио пишет: "...В Риме наш герой пристрастился к сигарам. В течение всей жизни он курил только итальянские, из Тосканы. Д’Аннунцио был дружен с маркизом Торригани, одним из основных производителей toscanelli, – и в палаццо поэта во Флоренции всегда было несколько коробок с этими крепкими сигарами из «прокисшего» кентуккийского табака."
Версия с курящим сигары Команданте нравится мне куда больше. Зря я, что ли, входил в его образ с сигарой в зубах? - О.С.

 


Он думает скрыться во Франции. Скучает по Ландам, по Аркашону, но его ардити говорят ему: „Вы уедете, и у „стариков“, похитивших у нас победу, будут развязаны руки. Вы не сможете крикнуть им „стоп“. Вы не должны скрываться за границей“. Он пока не знает, куда поедет.

Но знает только одно — он хочет укрыться в уединенном месте хотя бы на месяц, чтобы закончить книгу, которую называет своей лучшей книгой. „Ноктюрн“.20

Его вид — воплощенное страдание».

18 января Команданте произнес с трибуны свою последнюю речь, прощаясь с жителями. Она завершилась словами: «Да здравствует любовь! Алала!» Некоторые рыдали, но большинство радовалось тому, что жизнь вот-вот вернется в обычное русло. Не будет больше анархии и голода. Мэр произнес ответную прощальную речь.

В тот же день вместе с лейтенантом Басси, младшим лейтенантом Тонна и с теми же верными ординарцем Россиньоли и шофером Джакомо Бассо, с которыми он приехал, Д’Аннунцио покинул Фьюме в сопровождении нескольких грузовиков с документами и личными вещами. И хотя машины ехали по равнине, это был резкий спуск с вершины его жизни.

Что же касается города, его звездный час пробил и не вернется — эпоха отчаянья, безумного веселья и противостояния всему миру для него закончилась. Когда Муссолини пришел к власти, он сумел дипломатическим путем вернуть Фьюме Италии — до 1944 года. Тем самым Дуче не только обозначил имперские притязания фашистской Италии, но и, как «ученик, победивший учителя», утер нос Д’Аннунцио, к которому всегда испытывал смешанные чувства восхищения и страха.

Ныне Фьюме зовется Риекой, он как бы сменил пол, поменяв итальянское слово мужского рода на женское славянское. Это тихий хорватский город-порт, начисто забывший о delirium tremens своего прошлого*.

* - и, как мне сдалось, совершенно не чтящий память  сеньора Габриеле. В городе нет ни улицы, ни таблички в его честь. Хотя, есть информация, что итальянцы желают поставить ему памятник, и власти Риеки вроде бы не возражают... - О.С.
 
------------------------------------
1  Боевой клич, введенный в употребление Д’Аннунцио в соответствии с его постоянным желанием оживлять античность: «Эйа!» — восклицание воинов, встречающееся у Эсхила и Платона, «Алал<!» — победный возглас у Гомера, Пиндара и др.

2 Фрагменты речей и воспоминаний Д’Аннунцио приводятся по: Cento e cento e cento pagine del libro segreto di Gabriele D’Annuzio tentato di morire. Verona, 1935. Здесь и далее цитаты из иноязычных источников даны в переводе автора.

3 См.: В. Шубинский. Гумилев. Жизнь поэта. СПб., 2004.

4 Атака состоялась 11 февраля 1918 г. Д’Аннунцио часто называл ее «Буккарской издевкой» — она имела скорее психологическое значение, поскольку атакующим не удалось причинить противнику какого-либо урона.

5 Carli Mario. Con D’Annunzio a Fiume. Milano, 1920.

6 имеется в виду цикл книг «Хваления небу, морю, земле и героям», созданный между 1899 и 1903 гг.

7 Kochnitzky Leon. La quinta stagione, o I centauri a Fiume. Bologna, 1922.

8 Marinetti Filippo Tommaso. Futurismo e fascismo. Raccolta di manifesti. Foligno, 1924.

9 Книга из цикла «Хваления небу, морю, земле и героям» (см. прим. 6), названная по имени самой яркой звезды созвездия Плеяд. Д’Аннунцио считал эту книгу своим лучшим поэтическим произведением.

10 Возможно, на момент интервью Д’Аннунцио был кем-то дезинформирован: Версальская конференция никогда не выносила решений о признании суверенитета Фьюме.

11 Londre Albert. D’Annunzio, conquйrant de Fiume. Paris 1990.

12 Comisso Giovanni. Il porto dell’amore. Treviso, 1924.

13 Antongini Tom. D’Annunzio. Boston, 1938.

14 Там же.

15 Kochnitzky. Op. cit.

16 9 августа 1918 г. эскадрилья итальянских войск и самолетов под командованием Д’Аннуцио совершила дерзкий полет на Вену и сбросила на город листовки.

17 Николай Устрялов. Итальянский фашизм. http://www.gumer.info/bibliotek/Buks/polit/Ustr/index.php

18 Benoist-Mйchin Jasque. La Charte de Carnaro. Paris, 1970.

19 Там же.

20 Книга прозы «Ноктюрн» была опубликована в 1921 г. Д’Аннунцио начал писать ее, когда, спасая от слепоты свой единственный глаз, по предписанию врачей лежал в полной темноте.

 

 


Tags: Габриеле Д"Аннунцио, Риека-Фиуме
Subscribe

  • В очікуванні Сторожових Птахів

    Мало до кого я відчуваю таку ж антипатію, як до паліїв трави та стерні. І тим не менш оця ініціатива викликає у мене змішані почуття: Полювання…

  • "Забути про Донбас!". Нарешті мене почули.

    Через шість років мене почули на найвищих щаблях влади. В 2015 писав*: "Донбас. Це архаїчне поняття з’явилося на початку 19-го століття,…

  • какАо-какаО...

    Нещодавно ЖЖ-стрічка принесла мені цей адовий кліп, з яким у мене є один особистий спогад розриву шаблонів. Рік десь +- 2001-ий, і мені треба вперше…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments